В тот августовский день 2019 года возле монастыря Морача вода меньше всего напоминала стихию. Белые стены стояли среди зелени и камня, река шла внизу своим путём, а мы были обычными путешественниками, приехавшими посмотреть один из старейших монастырей Черногории. Тогда всё воспринималось по отдельности: здесь история, чуть дальше горы, потом каньон, мост, очередная остановка автобуса.
Спустя годы, разбирая фотографии, я увидел другой маршрут. Почти весь тот день мы двигались рядом с водой: Морача, затем дорога между рекой и скалами, Тара, прорезавшая глубокий каньон, мост над ней и, наконец, Пива, где человек уже не искал удобный путь внутри существующего ландшафта, а изменил саму реку и получил новую береговую линию.
Получилась история о воде, которая сначала существует рядом с человеком, затем входит в его веру и размышления, постепенно открывает свои законы науке и в конце концов оказывается включена в инженерный расчёт. И всё же слово «стихия» из нашего языка никуда не исчезло.
Вода у стен Морачи
Монастырь Морача стоит здесь с XIII века. Главный храм Успения Богородицы возвели в 1251–1252 годах по воле князя Стефана, сына Вукана и внука Стефана Немани. Вскоре после строительства каменные стены покрылись росписями. От этой первоначальной живописи сохранилось немного: значительная её часть исчезла, а наиболее известные фрагменты XIII века уцелели в диакониконе, где разворачивается цикл пророка Илии [1].
Одна из самых знаменитых сцен показывает ворона, который приносит Илие пищу. В библейском рассказе пророк во время засухи скрывается у потока Хорафа и пьёт из него воду, пока поток не пересыхает. Туристическая организация Колашина называет «Ворон кормит пророка Илию» старейшей и одной из наиболее известных фресок Морачи [2].
Свободные фотографии именно цикла Илии встречаются редко. Чтобы увидеть сами расписанные стены Морачи, ниже два более поздних фрагмента комплекса: росписи часовни Святого Николая XVII века и фреска Страшного суда XVI–XVII веков. Они относятся к другому времени, но хорошо показывают, насколько живопись здесь буквально встроена в архитектуру.
Снаружи храма течёт настоящая Морача. Внутри уже больше семи столетий существует память о другом потоке. Такое соседство почти не требует пояснений: вода слишком долго сопровождала человека, чтобы остаться только веществом. Источник давал жизнь, река разделяла берега и одновременно связывала поселения, море кормило людей и время от времени напоминало о собственной силе, от дождя зависел урожай.
Христианство не превращает реку в божество. Природа остаётся творением, но сама вода сохраняет богатую символику. В православном крещении погружение связано с уходом прежнего состояния и началом новой жизни; материальная вода оказывается одновременно частью обряда и образом перехода [3].
Река при этом продолжает течь совершенно независимо от наших метафор. И постепенно человек начинает задавать ей другой вопрос: почему она ведёт себя именно так?
От символа к объяснению
Здесь удобно вспомнить Фалеса Милетского. Его собственные сочинения до нас не дошли, и судить о взглядах приходится по более поздним свидетельствам, прежде всего Аристотеля. Но традиция достаточно устойчиво связывает Фалеса с представлением о воде как archē, первоначале природы [4].
Для современной науки такой ответ давно остался частью истории мысли. Интереснее сам поворот: причины природных явлений начинают искать в наблюдаемой природе. Если река разлилась, можно спрашивать, откуда пришла вода, сколько выпало осадков, как устроена долина и почему поток оказался таким быстрым. Вместо одной большой тайны появляется множество более конкретных вопросов, на которые можно отвечать наблюдением, измерением и сравнением.
Через много столетий из такого способа смотреть на мир вырастут естественные науки. Сегодня вода измеряется весьма прозаично: кубическими метрами в секунду, миллиметрами осадков, скоростью течения и отметками уровней. Спутники наблюдают водосборы, математические модели рассчитывают паводки, инженер заранее определяет нагрузку воды на сооружение.
Сама вода за две с половиной тысячи лет философских выводов, разумеется, не сделала. Зато наблюдатель обзавёлся впечатляющим количеством приборов.
Дорога в камне
От Морачи дорога быстро возвращает мысли из античной философии к тому, что находится прямо за автомобильным стеклом.
Динариды во многом сложены мощными толщами карбонатных пород. Вода растворяет известняк, проникает по трещинам, уходит под землю и вновь выходит источниками. Так развивается карстовый мир с пещерами, понорами, подземными водотоками и глубокими речными долинами.
Река действует и гораздо заметнее: углубляет русло, переносит обломочный материал, подрезает основание склонов. Склоны отвечают осыпями и обвалами. К этой работе добавляются тектоника, климат, морозное выветривание и наследие древних ледников. В учебнике всё это удобно разложено по параграфам; в горах процессы существуют одновременно.
Поэтому дорога здесь выглядит как долгий компромисс между геологией и человеческим упрямством. Склон оставляет немного пространства, инженер ищет возможность провести трассу, затем гора снова закрывается, и приходится искать следующий проход. Чем дальше на север, тем крупнее становится масштаб, пока наконец внизу не появляется Тара.
Тара: вода, лес и время
С высоты река кажется почти неподвижной. Скалы выглядят вечными, а между ними лежит лес, местами плотный и тёмный, местами уступающий место обнажённому известняку.
Кажется, экскурсовод тогда как раз обращал наше внимание на чёрную сосну. Спустя годы память уже не лучший ботанический определитель, но на этот раз она, похоже, не подвела. UNESCO отмечает в биосферном резервате бассейна Тары иллирийскую чёрную сосну Pinus nigra illyrica; значительную роль в высотной поясности играют и буковые леса, а выше встречаются другие горные сосны [5].
Вода, лес и камень образуют один ландшафт, хотя живут в разных ритмах. Дерево способно пережить несколько человеческих поколений. Скальная стена кажется неизменной даже в масштабе истории государства. Река меняется каждую секунду и одновременно тысячелетиями остаётся той же рекой.
Мы обычно называем стихией быстрое событие: паводок, бурю, обвал. Медленную работу тех же природных сил называем пейзажем. Наверное, поэтому горы так легко кажутся неподвижными.
И именно над результатом этой огромной по времени работы человек однажды провёл дорогу.
Пять арок над геологическим временем
Мост Джурджевича через Тару строили в 1938–1940 годах по проекту инженера Мията Трояновича. Пять железобетонных арок легли над каньоном, главная получила пролёт 116 метров. После завершения сооружение считалось крупнейшим железобетонным автомобильным мостом такого типа в Европе [6].
Ущелье тысячелетиями диктовало человеку, где путь должен оборваться. Пять бетонных арок однажды продолжили его дальше. В этом есть одна из самых красивых сторон инженерии: она редко отменяет географию. Гора остаётся горой, река продолжает течь внизу, расстояние между берегами никуда не исчезает. Просто в пространстве появляется ещё одна линия, которой раньше не существовало.
В 2019 году рядом с мостом работали два зиплайна. Я выбрал короткий. Перед стартом успеваешь посмотреть вниз и приготовиться к высоте, скорости и, как кажется, неизбежному набору сильных впечатлений. Потом тебя отпускают, и почти сразу принимают на противоположной стороне.
Испугаться я толком не успел. Каньон создавался во временном масштабе, который трудно представить, а мне понадобилось несколько секунд, чтобы его пересечь. Получился совершенно неожиданный урок географии.
На другом берегу стоит памятник инженеру Лазарю Яуковичу. И вот здесь мост внезапно перестаёт быть только инженерным сооружением.
Зачем взрывать почти новый мост?
Сегодня вокруг моста туристические автобусы, кафе, смотровые площадки и зиплайны. Трудно представить, что всего через два года после завершения строительства его судьбу решали уже совсем по другим причинам. Чтобы понять, зачем инженеру, участвовавшему в строительстве, понадобилось вывести из строя часть почти нового сооружения, стоит ненадолго уйти из каньона в историю Балкан.
Мало кто из российских путешественников хорошо представляет, что происходило здесь в 1941–1942 годах. В массовой памяти Югославия чаще связана либо с партизанами Тито в общих чертах, либо уже с войнами 1990-х. Между этими образами теряется одна из наиболее сложных частей Второй мировой войны.
6 апреля 1941 года гитлеровская Германия и её союзники напали на Королевство Югославия. Страна была разгромлена за считанные недели и разделена между державами Оси и зависимыми режимами. Черногория оказалась в зоне фашистской Италии Муссолини, и именно итальянские войска контролировали её, когда летом 1941 года здесь началось крупное восстание. Сопротивление довольно скоро раскололось. Коммунистические партизаны Иосипа Броза Тито продолжали вооружённую борьбу против оккупантов и связывали её с будущим социалистическим устройством Югославии. Другой крупной силой стали четники, ориентированные на монархию и прежний югославский порядок. Движение было неоднородным, а по мере развития внутреннего конфликта часть его командиров в Черногории стала считать партизан главным противником и в 1942 году заключала соглашения с итальянскими властями, получая от них снабжение и участвуя в совместных действиях против партизан. Поэтому привычная схема «оккупанты против сопротивления» здесь объясняет далеко не всё. На одной территории одновременно шли борьба с державами Оси, внутренний вооружённый конфликт и спор о том, какой станет Югославия после войны [7][8].
Теперь история моста становится понятнее. 6 мая 1942 года партизаны вывели переправу из строя. Лазар Яукович участвовал в строительстве и хорошо знал конструкцию, поэтому был разрушен только крайний малый арочный пролёт длиной около 44 метров. Основная часть сложного сооружения сохранилась, но движение через каньон стало невозможным. Архивная хроника прямо связывает операцию с прекращением сообщения на направлении Плевля–Никшич [9][6].
Позже Яукович был схвачен и расстрелян возле моста. После войны разрушенную часть восстановили. Историю часто пересказывают романтичнее, будто инженер уничтожил «свой мост», хотя проект принадлежал Мияту Трояновичу, а Яукович был одним из специалистов, участвовавших в строительстве [6].
Реальная история от этого ничего не теряет. Река разделяла берега по законам природы. Война разделила их уже человеческим решением.
Пива: когда меняется сама река
После Тары маршрут снова идёт рядом с водой, но картина постепенно становится другой. Пива появляется среди гор длинной полосой синевато-зелёной воды. Берега уходят за повороты, поверхность отражает склоны, и первое впечатление почти неизбежно: ещё одно прекрасное горное озеро Черногории.
Только его современная береговая линия появилась совсем недавно.
Пивское озеро представляет собой водохранилище, созданное плотиной гидроэлектростанции Мратине. Оно протянулось более чем на 30 километров, площадь составляет около 13,2 квадратного километра, объём — примерно 880 миллионов кубических метров. Бетонная арочная плотина имеет высоту около 220 метров, а уровень водохранилища может изменяться на десятки метров [10].
На Таре человек перебросил сооружение через существующий ландшафт. Здесь он изменил сам ландшафт.
Вдоль воды дорога то держится на склоне, то исчезает в тоннеле. Гора не оставила для трассы места на поверхности, и человек провёл путь внутри неё.
И тут у русскоязычного путешественника возникает совершенно непредусмотренная гидрологами ассоциация. Название реки звучит слишком знакомо: Пива.
Сначала хочется просто пошутить. Потом выясняется, что языковая история интереснее шутки. Русское «пиво» восходит к праславянскому слову, связанному с глаголом пить; первоначально оно обозначало питьё, напиток вообще [11]. В южнославянской гидронимии существует и гипотеза, связывающая название реки Piva с тем же корнем piti. Исследователи сопоставляли её со словенской Пивкой и с карстовым движением воды, способной исчезать в породах и вновь выходить на поверхность [12].
Поэтому переводить Пиву просто как «вода» было бы слишком смело, а связывать её название с современным пивом из кружки — слишком буквально. Но где-то в глубине языка река и знакомое нам слово действительно встречаются возле древнего человеческого действия: пить.
После карста, плотин и миллионов кубометров воды такой поворот кажется почти заслуженным отдыхом.
Монастырь, которому пришлось уйти от воды
У нового озера была цена, которую невозможно увидеть только на гидрологической карте. В зоне будущего затопления находился старый Пивский монастырь.
Церковь Успения Богородицы возвели между 1573 и 1586 годами. Когда в XX веке началось строительство гидроэлектростанции, стало ясно, что прежнее место окажется под водой. Монастырь решили сохранить и перенесли примерно на два километра. Работы завершились в 1982 году; со стен сняли, а затем вернули уже на новом месте около 1260 квадратных метров живописи [13].
Морача и Пива неожиданно оказываются двумя концами одной истории. В Мораче монастырь веками существовал внутри природной речной долины: архитектура и религиозная жизнь приспособились к месту. На Пиве сначала изменилась сама долина, а затем храм пришлось перенести вслед за новой географией.
Здесь инженерный расчёт встречается с вопросом, для которого в формулах нет отдельной переменной: что из прежнего мира мы считаем достаточно ценным, чтобы сохранить? Ответ оказался вполне материальным: стены, камни и 1260 квадратных метров росписей.
Когда спокойный пейзаж меняет масштаб
После мостов, тоннелей и плотины нетрудно почувствовать, насколько далеко человек ушёл от древнего страха перед стихией. Мы рассчитываем сооружения, регулируем сток, наблюдаем ледники со спутников, следим за движением склонов и строим модели, которые позволяют заранее проигрывать опасные сценарии. Всё это не иллюзия контроля: инженерия, прогнозирование и системы раннего предупреждения действительно спасают людей.
Но горная долина редко подчиняется одному процессу. Лёд связан со скалой, склон с руслом, осадки с уровнем воды. Иногда несколько хорошо известных явлений соединяются в цепочку быстрее, чем успевает сработать созданная человеком защита. Тогда слово «стихия», казалось бы давно вытесненное расчётами и приборами, снова становится уместным.
Колка, 2002
20 сентября 2002 года на северном склоне Джимарай-хоха произошёл крупный ледово-скальный обвал. Массы льда и породы ударили по леднику Колка, после чего огромный поток устремился вниз по долине Геналдона. Лёд и обломочный материал заполнили её примерно на 18 километров; погибли не менее 125 человек. Для миллионов россиян Кармадонская катастрофа навсегда связана с Сергеем Бодровым и съёмочной группой фильма «Связной» [14].
После трагедии началась большая научная работа. Географы Дмитрий Петраков, Сергей Черноморец и Ольга Тутубалина неоднократно возвращались в Кармадон, сопоставляли полевые наблюдения со спутниковыми изображениями и восстанавливали последовательность событий. В большом материале NASA об их исследованиях описаны первые экспедиции с GPS-приёмниками, простым геодезическим оборудованием и фотокамерами, а затем работа с материалами дистанционного зондирования, позволившая увидеть изменения всей долины [14].
Получился важный переход: катастрофу уже нельзя было предотвратить, зато её механизм становился всё понятнее. Спутник помог увидеть произошедшее сверху, полевые исследования позволили прочитать следы события на земле.
Через двадцать четыре года похожий класс опасности снова оказался в центре внимания, уже в Гималаях.
Гималаи, 2026
26 августа 2026 года возле границы Непала и Тибета произошло крупное высокогорное обрушение. По предварительной реконструкции исследователей, нижняя часть ледника разрушилась, а масса льда, камня и рыхлого материала устремилась примерно на 1200 метров вниз и вошла в речную систему. На отдельных участках уровень воды поднялся примерно на девять метров за полчаса; поток разрушал поселения, дороги, мосты и гидроэнергетическую инфраструктуру [15].
Сходство с Колкой не означает полного совпадения механизмов. Каждая такая катастрофа определяется собственной геологией, рельефом, количеством льда и воды, состоянием склонов. Но знаком сам переход: локальное событие высоко в горах вовлекает новые массы вещества, попадает в речную долину и превращается в бедствие далеко ниже по течению.
К 4 сентября сообщалось более чем о 1250 погибших и более 4200 пропавших без вести. Спутниковые данные использовали для поиска области обрушения и наблюдения за последствиями, а возникшие выше по течению озёра рассматривались как возможные источники новых паводков [16].
Именно здесь сравнение с 2002 годом становится особенно содержательным. За четверть века человек научился быстрее видеть происходящее, лучше восстанавливать причины и строить системы предупреждения почти в реальном времени. Расширилась область осознанного риска, где мы способны измерить, спрогнозировать и подготовиться. Но рядом с ней всё равно остаётся область неопределённости, особенно там, где несколько природных процессов соединяются в одну быстро развивающуюся цепочку.
Природа при этом не участвует в соревновании с нами. Соревнование придумали мы сами.
Когда знание становится выбором
Если мысленно проехать этот маршрут ещё раз, получится любопытная последовательность. У стен Морачи вода входит в древний религиозный рассказ и одновременно течёт по совершенно реальной горной долине. Дальше она открывается как геологическая сила: растворяет известняк, переносит материал, углубляет русла и вместе с другими процессами создаёт рельеф, которым сегодня любуются путешественники.
У Тары человек заметно вмешивается в эту картину. Каньон остаётся на месте, река продолжает течь внизу, но над ущельем появляется мост. География задаёт препятствие, инженерное знание позволяет провести через него новую линию движения. На Пиве масштаб меняется: плотина поднимает воду, меняет режим реки и береговую линию, возникает большое водохранилище, а дороги приспосабливаются уже к новому, частично созданному человеком ландшафту.
И тогда обнаруживается предел чисто технического вопроса. Рассчитать плотину можно. Рассчитать будущую отметку воды тоже. Но расчёт сам по себе не скажет, что делать с монастырём XVI века, который окажется в зоне затопления. Решение сохранить его, разобрать, перенести и восстановить вместе с росписями рождается уже из человеческого представления о ценности прошлого.
Знание природы поэтому постепенно меняет и характер наших решений. Чем больше мы умеем, тем чаще приходится спрашивать не только как преобразовать пространство, но и зачем, какой ценой и что при этом нельзя потерять. Вода остаётся физической реальностью и подчиняется тем же законам независимо от того, смотрит на неё монах, географ или инженер. Меняется набор вопросов, которые человек способен поставить перед собой.
Наверное, поэтому мне всё интереснее смотреть на географию рядом с историей и религией. Материальный мир становится понятнее, когда знаешь не только, из каких пород сложена гора и куда уходит вода, но и почему люди веками выбирали именно эти места для храмов, дорог и поселений, что пытались сохранить и каким смыслом окружали природный ландшафт.
В другой день того же путешествия я оказался в Остроге. Там эта связь видна ещё сильнее: монастырь словно входит в известняковую стену, а карст, подземная вода, вертикальный рельеф и человеческая вера оказываются буквально в одном пространстве. Но это уже большая новая история.
А нынешняя началась с тихой воды возле Морачи и закончилась вопросом, который в начале пути вообще не возникал: сколько в окружающем нас ландшафте принадлежит природе, сколько создано человеком и насколько вообще можно провести между ними ясную границу?
Пожалуй, ради таких вопросов и стоит иногда спустя несколько лет возвращаться к старым фотографиям.